Есть вопрос, который повторяется в разных вариациях в французских, британских и немецких рецензиях на книги украинских авторов: а почему, собственно, нам это читать? Почему нас должно интересовать эта «далекая» земля, эти незнакомые герои, эта чужая трагедия? Ответ, как правило, оказывается неожиданным, потому что это универсальный нарратив, который и о нас тоже. И так было даже 100 лет назад.
Именно это и есть главная тайна успеха украинских книг за границей. Не экзотика, не сенсационность и не мода на «кризисную» литературу, хотя и это играет свою роль. Но то, что в текстах, написанных в Полтаве или Харькове, Каменце или Черновцах, читатели Парижа, Берлина и Лондона вдруг узнают что-то болезненно своё: борьбу за идентичность, страх перед потерей языка, вопрос того, что остаётся после катастрофы и в конечном итоге поиск себя, как героя в очереди дней.
Читайте также: Средневековые рукописи из Украины, которые так и не вернулись домой
Именно поэтому команда Relocate попыталась проследить путь украинских книжек от повести, которой зачитывались французские школьники в 1870-х, до современных романов, попадающих в шортлисты книжных премий по всему миру. А вдохновила на этот текст, конечно Марко Вовчок.
Маруся, которая стала Жанной
До недавних недель и автор текста не знала, что первым настоящим «хитом» украинской литературы в Франции была не проза XX столетия и даже не Шевченко, а повесть Марка Вовчка «Маруся». Авторизованный французский перепечат «Maroussia», изданный Жюлем Этцелем, тем самым издателем Жюля Верна, в 1875 году, стал книгой для чтения нескольких поколений французских детей.
«Маруся» вызывала глубокое и универсальное эмоциональное переживание потому, что это ребёнок, который жертвует собой ради родины.
— The Conversation, исследование французской рецепции повести
Издание получило отличительную награду Французской академии, а критики сравнивали Марусю с Жанной д'Арк. И это не просто так, ведь французский читатель 1870-х, потрясенный поражением в Франко-прусской войне и болезненно переживающий вопрос национальной гордости, видел в образе маленькой казачьей девочки зеркало собственных тревог.
Литературоведы отмечали, что именно Маруся «заставляла читателей задуматься о собственной национальной идентичности и моральных ориентирах». И Украина в этом тексте хоть и была экзотикой, но метафорически стала очень созвучной многим французам. Ведь это также нация, которая достойно борется за собственное существование и за веру, совсем как Жанна д'Арк.
Читайте также: История Софии Яблонской, которая писала о мире украинским языком
Классики как «отсутствующий голос» Европы
Пока «Маруся» покоряла французские классы, Тарас Шевченко не отставал и также становился символом. Медленно, но неизбежно. Первые переводы появились ещё в XIX столетии, ныне «Кобзарь» доступен французским, немецким, английским, польским, чешским и десятками других языков. Но ещё важнее то, как про эти переводы пишут.
Французские и немецкие обзоры описывают украинскую классику как «отсутствующую часть европейского канона», голос, который затушёвывался и искажался через российский фильтр целых два столетия. Шевченко, Леся Украинка, Иван Франко предстают в этих рецензиях не привычными нам «народными классиками», а авторами с выраженной антиимперской позицией, которая видна даже через перевод.
Леся Украинка: забытая феминистка, которую переоткрывают
Леся Украинка, пожалуй, является одним из самых интересных случаев «запоздалого» зарубежного признания. Британская библиотека называет её «modernist Ukrainian writer» и «pioneering feminist», которая предвосхищала европейские тренды начала XX столетия. Но большинство переводов, особенно английских, появились только сейчас.
The Times Literary Supplement в рецензии на «Forest Song» («Лесную песню») описывает пьесу как «seductive, unsettling play», то есть завлекающую и тревожную одновременно. В то же время критики подчёркивают, что хоть сюжет казалось бы простый с любовной линией между лесной мавкой и человеком, но сам текст «очень многослойный» и затрагивает «ошеломляющее количество тем» от экологии до женской субъектности. Читатели без всякого знания украинского фольклора находят в нем что-то своё.
Harvard University Press · Предисловие к переводу «Cassandra»Леся Украинка — «забытая феминистская икона европейской культуры, которую нужно переоткрыть и прочитать». Её тексты «вершина европейской модернистской драмы».
Не менее выразительной является реакция на «Кассандру» в переводе Нины Мюррей. British Library, анонсируя лондонскую постановку, называет этот текст «современным и изысканным английским переводом, чувственным к психологическим нюансам». Речь о редком случае, когда перевод не требует никаких «поблажек» на культурную дистанцию, ведь он звучит естественно и убедительно сам по себе. В таком прочтении Леся предстает рядом с греческой классикой как равная, не растворяясь в ней и не теряя собственного голоса.
«Расстрелянное возрождение»: модернизм, которого не было
Среди всех этих открытий есть одна вещь, которая также интригует европейских литературоведов в прозе 1920-х. А именно то, что они сами описывают как «потерянную модернистскую ветвь» Восточной Европы. Подмогильный, Йогансен и другие авторы «расстрелянного возрождения», писавшие урбанистическую прозу с психологическим анализом и формальными экспериментами в то самое время, когда в Париже процветал поколение «Потерянного времени».
Но их книги были физически уничтожены вместе с самими авторами, вычищены из библиотек, стёрты на советской литературной карте. И когда ныне эти тексты выходят в Берлине или Праге, критики описывают их с использованием знакомых модернистских техник, но совсем другой исторической перспективы. Где революции, голод, насильственная русификация стоят рядом с мастерством написания и многослойностью самих текстов.
Читайте также: Почему украинская вышиванка похожа на одежду народов Мексики и Палестины
Современники: от Забужко до Жадана
И если классики входили в сознание зарубежного читателя медленно, через общность драматических тем, научные исследования и театральные постановки, то современная украинская проза 1990-х–2000-х годов привлекала внимание иначе. Она прорывалась к читателю не через академические интерпретации, а через живой нерв времени и новый, ещё не привычный опыт.
Забужко: «Джойс, Пруст, Фолкнер»
«Полевые исследования украинского секса» (1996) и «Музей покинутых секретов» (2009) Оксаны Забужко переведены польским, немецким, французским и другими языками и получили репутацию «тяжёлой, но необходимой» прозы. Британский блог Languagehat начинает свой обзор «Музея» фразой Мелвилла: «Чтобы создать великую книгу, нужно выбрать великую тему», и утверждает, что Забужко именно это и делает, выбирая темой всю украинскую историю от Второй мировой до 2004 года.
«Прошлое не мертво. Он даже не прошло» — именно так Historical Novel Society формулирует тему «Музея», цитируя Фолкнера.
— Historical Novel Society, рецензия на «Музей покинутых секретов»
British Times называет роман «a fast-moving history, full of prompts and nuggets», то есть «быстро движущейся историей, полной намёков и маленьких открытий». Тот же Historical Novel Society также сравнивает стиль Забужко с Джойсом и Прустом и предупреждает, что на читателя ожидается 760 страниц, потоки сознания, множество персонажей, что требует внимательного чтения. Но оно стоит каждой потраченной на книгу минуты.
Также стоит упомянуть академическую статью в SAGE, которая описывает роман как пример «postmemorial fiction», то есть прозы, артикулирующей наследственную травму советского насилия и формирующей новую, несоветскую версию собственной идентичности.
Для зарубежного читателя «Музей» стал одним из первых больших текстов, объясняющих УПА, советские репрессии и постсоветскую коррупцию глазами самих украинцев, а не через чужой фильтр.
Читайте также: Как иностранцы открыли украинскую вышиванку для Европы
Жадан: «абсурдный, мифологический театр войны»
Сергей Жадан, пожалуй, самый «знакомый» сейчас украинец в Европе среди писателей. Роман «Интернат» получил Центральноевропейскую премию Angelus в Польше, а переводы немецким получили специальные отличия Лейпцигского книжного ярмарка. В целом Жадана переводят минимум двадцати языками.
Рецензенты Neue Zürcher Zeitung и Frankfurter Allgemeine Zeitung описывают «Интернат» как «абсурдный, мифологический театр войны», где знакомый городской реальность превращается в тревожный ландшафт. Но что особенно поражает критиков, так это то, чего в романе нет: героизма. Жадан показывает не «героическую войну», а медленное формирование моральной позиции обычного человека, вынужденного реагировать на катастрофу. И это читается как антивоенный и одновременно очень человечный роман, который поэтому и находит отклик у читателей, далеких от Украины.
Курков, Андрухович, Бабкина: разные пути на Запад
Андрея Куркова часто называют «бестселлерным украинцем», что конечно не без оснований. Свой путь к широкому читателю он проложил не через текстовую сложность, а через точное ощущение необходимого мира жанра: триллер с легкой абсурдистской интонацией. «Пикник на льду» и следующие романы переведены более чем тридцати языками, и во многих странах Европы они входили в списки бестселлеров. И это совсем другая модель успеха, не большая, тяжелая проза по типу Забужко, а легкий текст, который быстро читается, но имеет при том узнаваемый восточноевропейский юмор, где отзываются и Кафка, и Гоголь, только уже с постсоветской интонацией. Хотя стоит отметить, что до 2014 года Курков писал исключительно русским языком.
А вот один из основателей известного в свое время БУБАБУ Юрий Андрухович двигался другим маршрутом. Он, как житель Львова, шел через Центральную Европу, прежде всего польский рынок, который оказался особенно чувственным к его иронической, «москвиадной» оптике. Именно там его проза была не только прочитана, а и по-настоящему услышана, что в итоге вылилось в признание, в частности премию Angelus. Интересно, что эта же культурная чувствительность сработала и относительно новой украинской прозы, Катерина Бабкина со сборником «Мой дед танцевал лучше всех» также получила Angelus в 2019 году, подтвердив, что польский литературный пространство внимательно и тонко реагирует именно на украинскую малую форму.
Одну, но не менее важную траекторию очерчивают Роман Романишин и Андрей Лесив. Их арт-книжки для детей «Война, которая изменила Рондо», «Громко, тихо, шепотом» были отмечены несколькими наградами Bologna Ragazzi Award, одной из самых престижных в мире детской литературы.
И этот факт тоже достаточно выразительный, ведь украинская книжка заявила о себе на международной сцене не только через «взрослую» прозу, а и через визуальный язык, который часто говорит не менее убедительно, чем текст.
После 2022: новая волна и «Translate Ukraine»
Конечно обойти тему полномасштабного вторжения также невозможно, ведь именно оно радикально изменило и саму логику интереса к Украине. То, что раньше открывалось медленно, через годы переводов и культурных мостов, вдруг стало предметом немедленного внимания. По данным Украинского института книги, лишь в 2025 году вышло 75 переводов украинских книжок в 28 странах мира. В этом списке рядом оказались Леся Украинка и Коцюбинский, и совсем молодые авторы. Например Евгения Кузнецова, которую переводят словацким, грузинским, литовским, греческим и финским и Максим Кривцов, книги которого получили переводы французским, португальским, болгарским.
Впрочем, переводчики и издатели имеют опасения, что сам по себе интерес, родившийся новостями, не является гарантией длительности. Он выдержит только тогда, когда тексты пройдут своеобразный тест на внутреннюю ценность и через украинский опыт касаться универсальных нарративов, которые являются общими для разных культур и читателей.
Символическим знаком этого присутствия стало и то, что в 2023 году лауреат Букеровской премии Бен Окри публично читал стих Виктории Амелиной, и это жест, который выходит за границы литературы.
