Есть вопрос, который повторяется в разных вариациях во французских, британских и немецких рецензиях на книги украинских авторов: а почему, собственно, нам это читать? Почему нас должна интересовать эта «далёкая» земля, эти незнакомые герои, эта чужая трагедия? Ответ, как правило, оказывается неожиданным, потому что это универсальный нарратив, который и о нас тоже. И так было даже 100 лет назад.

Именно в этом и заключается главная тайна успеха украинских книг за рубежом. Не в экзотике, не в сенсационности и не в моде на «кризисную» литературу, хотя и это играет свою роль. А в том, что в текстах, написанных в Полтаве или Харькове, Каменце или Черновцах, читатели Парижа, Берлина и Лондона вдруг узнают что-то болезненно своё: борьбу за идентичность, страх утраты языка, вопрос о том, что остаётся после катастрофы, и, в конечном счёте, поиск себя как героя в череде дней.

Именно поэтому команда Relocate попыталась проследить путь украинских книг — от повести, которой зачитывались французские школьники в 1870-х, до современных романов, попадающих в шорт-листы книжных премий по всему миру. А вдохновила на этот текст, конечно же, Марко Вовчок.

Маруся, ставшая Жанной

До последних недель и автор текста не знала, что первым настоящим «хитом» украинской литературы во Франции была не проза XX века и даже не Шевченко, а повесть Марко Вовчок «Маруся». Авторизованное французское переиздание Maroussia, выпущенное Жюлем Этцелем — тем самым издателем Жюля Верна, — в 1875 году стало книгой для чтения нескольких поколений французских детей.

«Маруся» вызывала глубокое и универсальное эмоциональное переживание потому, что это ребёнок, который жертвует собой ради родины.

— The Conversation, исследование французской рецепции повести

Издание получило награду Французской академии, а критики сравнивали Марусю с Жанной д’Арк. И не случайно: французский читатель 1870-х, потрясённый поражением во Франко-прусской войне и болезненно переживавший вопрос национального достоинства, видел в образе маленькой казачьей девочки зеркало собственных тревог.

Литературоведы отмечали, что именно Маруся «заставляла читателей задуматься о собственной национальной идентичности и моральных ориентирах». И Украина в этом тексте, хотя и была экзотикой, метафорически оказалась очень созвучной многим французам. Ведь это тоже нация, которая достойно борется за собственное существование и за веру, совсем как Жанна д’Арк.

Классики как «отсутствующий голос» Европы

Пока «Маруся» покоряла французские классы, Тарас Шевченко тоже не отставал и также становился символом. Медленно, но неотвратимо. Первые переводы появились ещё в XIX веке, сегодня «Кобзарь» доступен на французском, немецком, английском, польском, чешском и десятках других языков. Но ещё важнее то, как об этих переводах пишут.

Французские и немецкие обзоры описывают украинскую классику как «отсутствующую часть европейского канона», голос, который приглушался и искажался через российский фильтр целых два столетия. Шевченко, Леся Украинка, Иван Франко предстают в этих рецензиях не привычными нам «народными классиками», а авторами с ярко выраженной антиимперской позицией, которая ясно видна даже в переводе.

Леся Украинка: забытая феминистка, которую заново открывают

Леся Украинка, пожалуй, один из самых интересных случаев «запоздалого» зарубежного признания. Британская библиотека называет её modernist Ukrainian writer и pioneering feminist, то есть модернистской украинской писательницей и новаторской феминисткой, которая опережала европейские тренды начала XX века. Но большинство переводов, особенно английских, появились только сейчас.

The Times Literary Supplement в рецензии на Forest Song («Лесную песню») описывает пьесу как seductive, unsettling play, то есть завораживающую и тревожную одновременно. При этом критики подчёркивают, что, хотя сюжет, казалось бы, и прост — любовная линия между лесной мавкой и человеком, — сам текст «чрезвычайно многослоен» и затрагивает «поразительное количество тем» — от экологии до женской субъектности. Читатели, совершенно не знакомые с украинским фольклором, всё равно находят в нём что-то своё.

Harvard University Press · Предисловие к переводу «Кассандры»

Леся Украинка — «забытая феминистская икона европейской культуры, которую необходимо заново открыть и прочитать». Её тексты — «вершина европейской модернистской драмы».

Не менее показательна и реакция на «Кассандру» в переводе Нины Мюррей. British Library, анонсируя лондонскую постановку, называет этот текст «современным и изысканным английским переводом, чутким к психологическим нюансам». Речь идёт о редком случае, когда перевод не требует никаких «снисхождений» на культурную дистанцию, потому что звучит естественно и убедительно сам по себе. В таком прочтении Леся оказывается рядом с греческой классикой как равная, не растворяясь в ней и не теряя собственного голоса.

«Расстрелянное возрождение»: модернизм, которого не было

Среди всех этих открытий есть ещё одна вещь, которая интригует европейских литературоведов, — проза 1920-х годов. А именно то, что они сами описывают как «утраченную модернистскую ветвь» Восточной Европы. Подмогильный, Йогансен и другие авторы «расстрелянного возрождения» писали урбанистическую прозу с психологическим анализом и формальными экспериментами в то самое время, когда в Париже процветало поколение «Утраченного времени».

Но их книги были физически уничтожены вместе с самими авторами, изъяты из библиотек, вычеркнуты с советской литературной карты. И когда сегодня эти тексты выходят в Берлине или Праге, критики описывают их как произведения, использующие знакомые модернистские техники, но исходящие из совершенно иной исторической перспективы. Где революции, голод, насильственная русификация стоят рядом с мастерством письма и многослойностью самих текстов.

Современники: от Забужко до Жадана

И если классики входили в сознание зарубежного читателя медленно — через общность драматических тем, научные исследования и театральные постановки, — то современная украинская проза 1990-х–2000-х годов привлекала внимание иначе. Она прорывалась к читателю не через академические интерпретации, а через живой нерв времени и новый, ещё непривычный опыт.

Забужко: «Джойс, Пруст, Фолкнер»

«Полевые исследования по украинскому сексу» (1996) и «Музей заброшенных секретов» (2009) Оксаны Забужко переведены на польский, немецкий, французский и другие языки и приобрели репутацию «тяжёлой, но необходимой» прозы. Британский блог Languagehat открывает свой обзор «Музея» фразой Мелвилла: «Чтобы создать великую книгу, нужно выбрать великую тему», — и утверждает, что Забужко именно это и делает, выбирая темой всю украинскую историю от Второй мировой войны до 2004 года.

«Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое» — именно так Historical Novel Society формулирует тему «Музея», цитируя Фолкнера.

— Historical Novel Society, рецензия на «Музей заброшенных секретов»

British Times называет роман a fast-moving history, full of prompts and nuggets, то есть «быстро движущейся историей, полной намёков и маленьких открытий». Тот же Historical Novel Society также сравнивает стиль Забужко с Джойсом и Прустом и предупреждает, что читателя ждут 760 страниц, потоки сознания, множество персонажей, — всё это требует внимательного чтения. Но оно стоит каждой минуты, потраченной на книгу.

Стоит также упомянуть академическую статью в SAGE, которая описывает роман как пример postmemorial fiction, то есть прозы, артикулирующей наследственную травму советского насилия и формирующей новую, несоветскую версию собственной идентичности.

Для зарубежного читателя «Музей» стал одним из первых больших текстов, объясняющих УПА, советские репрессии и постсоветскую коррупцию глазами самих украинцев, а не через чужой фильтр.

Жадан: «абсурдный, мифологический театр войны»

Сергей Жадан, пожалуй, сейчас самый «узнаваемый» украинец в Европе среди писателей. Роман «Интернат» получил Центральноевропейскую премию Angelus в Польше, а переводы на немецкий были отмечены специальными наградами Лейпцигской книжной ярмарки. В целом Жадана переводят как минимум на двадцать языков.

Рецензенты Neue Zürcher Zeitung и Frankfurter Allgemeine Zeitung описывают «Интернат» как «абсурдный, мифологический театр войны», где знакомая городская реальность превращается в тревожный ландшафт. Но особенно критиков поражает именно то, чего в романе нет: героизма. Жадан показывает не «героическую войну», а медленное формирование моральной позиции обычного человека, вынужденного реагировать на катастрофу. И это читается как антивоенный и одновременно очень человечный роман, поэтому он и находит отклик у читателей, далёких от Украины.

Курков, Андрухович, Бабкина: разные пути на Запад

Андрея Куркова часто называют «бестселлерным украинцем», и, конечно, не без оснований. Свой путь к широкому читателю он проложил не через текстовую сложность, а через точное чувство жанрового мира: триллер с лёгкой абсурдистской интонацией. «Пикник на льду» и последующие романы переведены более чем на тридцать языков, и во многих странах Европы они входили в списки бестселлеров. И это совершенно иная модель успеха: не большая, тяжёлая проза в духе Забужко, а лёгкий текст, который быстро читается, но при этом обладает узнаваемым восточноевропейским юмором, где отзываются и Кафка, и Гоголь, только уже с постсоветской интонацией. Хотя стоит отметить, что до 2014 года Курков писал исключительно на русском языке.

А вот один из основателей когда-то известного БУ-БА-БУ Юрий Андрухович двигался другим маршрутом. Он, как житель Львова, шёл через Центральную Европу, прежде всего через польский рынок, который оказался особенно чувствительным к его ироничной, «московиадной» оптике. Именно там его проза была не просто прочитана, но и по-настоящему услышана, что в итоге вылилось в признание, включая премию Angelus. Интересно, что эта же культурная чувствительность сработала и в отношении более новой украинской прозы: Катерина Бабкина со сборником «Мой дед танцевал лучше всех» также получила Angelus в 2019 году, подтвердив, что польское литературное пространство внимательно и тонко реагирует именно на украинскую малую форму.

Отдельную, но не менее важную траекторию обозначают Роман Романишин и Андрей Лесив. Их арт-книги для детей «Война, изменившая Рондо», «Громко, тихо, шёпотом» были отмечены несколькими наградами Bologna Ragazzi Award, одной из самых престижных в мире детской литературы.

«Война, изменившая Рондо» вошла в список лучших книг года в Германии

И этот факт тоже весьма показателен, ведь украинская книга заявила о себе на международной сцене не только через «взрослую» прозу, но и через визуальный язык, который нередко говорит не менее убедительно, чем текст.

После 2022-го: новая волна и Translate Ukraine

Разумеется, невозможно обойти и тему полномасштабного вторжения, ведь именно оно радикально изменило саму логику интереса к Украине. То, что раньше открывалось медленно, через годы переводов и культурных мостов, вдруг стало предметом немедленного внимания. По данным Украинского института книги, только в 2025 году вышло 75 переводов украинских книг в 28 странах мира. В этом списке рядом оказались Леся Украинка и Коцюбинский, а также совсем молодые авторы. Например, Евгения Кузнецова, которую переводят на словацкий, грузинский, литовский, греческий и финский, и Максим Кривцов, книги которого получили переводы на французский, португальский и болгарский.

Впрочем, переводчики и издатели опасаются, что сам по себе интерес, рождённый новостями, не является гарантией долговечности. Он выдержит испытание только в том случае, если тексты пройдут своеобразный тест на внутреннюю ценность и через украинский опыт будут затрагивать универсальные нарративы, общие для разных культур и читателей.

Символическим знаком этого присутствия стало и то, что в 2023 году лауреат Букеровской премии Бен Окри публично читал стихотворение Виктории Амелиной — и это жест, который выходит за пределы литературы.